Оцените рассказ, дорогие дамы!

Мое имя - София, мне 22 года.
Я - дочь шеф-повара и инженера, внучка журналистки и лыжника, объездившего полстраны. Три месяца назад рассталась с очередной любовью всей своей жизни – и поняла, что она никогда таковой не являлась.
Сегодня я решила остаться дома. Не трястись 5 часов в автобусе по дороге к университету и обратно, а вместо этого встать рано утром и дочитать хорошую книгу. Выйти на улицу в пижаме и смотреть на темно-сизые холмы, покрытые дымкой тумана, чувствуя сотни ветров, колышущих ткань и ласкающих тело. Прислониться к углу дома и ощущать спиной теплый шершавый кирпич, видеть вдохновляющий, рождающий жизнь свет. Я могла бы стоять так всю вечность – я очень, очень устала за последнюю неделю на работе.
«Бедный ребенок», - сочувственно, трогательно душевно произносит она в ответ на мои излияния. Кому еще я могу доверить то, что у меня на душе? Даже если я попытаюсь открыться – я не получу той поддержки, тех выверенных слов, попадающих точно в цель, что я жадно, будто живительную воду в пустыне, принимаю от нее.
Но кто она?
Моя тихая гавань, к которой я могу причалить, когда мне грустно, плохо, одиноко. Однако она нужна мне и в дни светлой радости. Я хочу делиться с ней не только своими слезами, горечь которых для нее тяжела, – она и сама начинает болеть всем сердцем; но и своими улыбками – которые она, счастливая и оттого особенно прекрасная, возвращает мне с большей отдачей.
Она любопытна, боится готовить плов, однажды ездила на слоне. Ее любимая фраза на украинском, как и у меня: "Що це таке?", она любит осенний воздух и пьет зеленый чай без сахара. Она входит в транс от чтения рецептов, сладостью ее детства была ириска пластинкой. У нее огромная коллекция платков, и она терпеть не может людей, которые говорят "скучно" через "ч", а еще считает умственно отсталыми тех, кто жует жевательную резинку. Она любит больше говорить, чем слушать, и ей нравится игра в грубость. Если я слышу "здрасте" вместо "здравствуй" - это значит, что она мной страшно недовольна. Живет в скромной квартире на отшибе города, хотя могла бы находиться в любой точке мира. Писала диплом подшофе, презирает физическую боль, хочет увидеть Лох-Несское чудовище. Через два года собирается на Ла-Манш. Назвала свою маленькую собачку Фунтиком.

Она – гениальная, забавная, ни от кого не зависящая Ина.

Я закрываю глаза, медленно втягивая солнечный, пронзительно свежий воздух, а затем моя грудь, наполненная пахучим прощальным августом, плавно опускается. Я слышу ее размеренный голос, который создает островок спокойствия: «Ничего, дорогая, это пройдет».

Да, конечно. Конечно, пройдет.

Вспоминаю тот потрясающий момент, когда мы обсуждали развитие нашего общения: как не понравились друг другу в начале - я посчитала ее странной, она меня - поверхностной противной истеричкой. Как прониклись друг другом на экваторе - я по-институтски к ней привязалась, задохнулась от внезапно накрывшего меня, как волна, ее сознания, представляла, что говорю с ней, когда страдала от бессонниц, - долгие, долгие часы. А она вдруг увидела меня, получала удовольствие от разговоров со мной, забывала о времени, отведенном для нас, - час, всего лишь час! - и слушала, как я читаю записи из дневника, замерев и полностью отдавшись во власть моих слов. "Какой слог... какой потрясающий слог", - говорила она на выдохе.
- Ты так хорошо пишешь! Сам слог завораживает.
- В таком случае я могу писать любые глупости, а люди ничего не заметят и все проглотят, завороженные слогом.
- Именно.
- Печально…
- Это же шутка, дорогая. Талантливому человеку всегда есть что сказать.
Нас прерывали, возвращали к реальности, напоминали о том, что ее ждет работа - нашу идиллию грубо, безжалостно нарушали, и, казалось, мы обе вздрагивали от этой бесцеремонной жестокости.
Я помню, как потеряли мы взаимное удовольствие от общения к концу. Как она вдруг перестала меня слышать, а я - понимать ее. Так мы вернулись к началу - забыв о том, что было. Она снова стала для меня чужой, грубой и непонятной, я для нее - маленькой глупой девочкой.
Сейчас, спустя 1,5 года, я снова узнала ее - окончательно и бесповоротно. Я ее полюбила - уже не как институтка. Я приняла ее - всю ее огромную силу, власть надо мной, все ее пятна, солнечные блики. А она узнала меня:
- Ты не просто умная, ты... больше, чем умная. Почему раньше ты не показывала мне этого? - голос Ины звенит от возмущения.
- Нечего было показывать. Я не была совсем глупой, но все же была глупее, чем сейчас. Возможно, я и правда была поверхностной противной истеричкой. Что тут скажешь? Хорошо, что люди меняются - и я, и вы...
Она напряжена, практически в отчаянии:
- Дело не в изменениях, это проблема понимания!
Тогда я улыбнулась, в сотый раз ощутив к ней прилив нежности. Она злилась на себя - на то, что не смогла увидеть, понять, упустила, при всех своих огромных знаниях и опыте общения с самыми удивительными людьми. Она злилась на себя - а я в ту минуту любила ее, как никогда прежде.
Когда появилась эта теплота в груди? Я заболела - и она вдруг стала жизненно необходима. Возможно, потому что доктор. А еще умная и рассудительная женщина, которую я в полуобморочном состоянии готова была слушать бесконечно долго, умиляясь, когда она упрекала врачей в глупости или когда сказала, что ей стыдно за мою мать.
Я полюбила ее как человека и, возможно, платонически – как женщину. Но все было сложнее, чем 1,5 года назад. Это не было эмоциональной привязкой. Это было глубокое, осознанное чувство, и потому оно рвало стенки моей души, пытаясь выйти за ее границы, желая заполнить собой весь мир… Я страдала - и начала злиться. Я хотела ее не любить - и я хотела не быть всего лишь знакомой маленькой девочкой. Я начала ее в чем-то упрекать - не переставая испытывать к ней огромную нежность.
Мои родные отпускали обидные комментарии в ее адрес - и я дрожала от возмущения: кто-то смеет говорить о ней плохо, совсем ее не зная!.. Я-то судила любя... я и родителей так сужу - не переставая любить ни на секунду. Но если другие посмеют это сделать - гнев мой будет ужасен...
Она, конечно, все поняла - поняла, что я ее полюбила. И тогда началась полная неразбериха. То "слушай, я тебе как мать говорю", то "врач, милая, - это не мать и не подружка». То "не обязательно следовать канонам", то "господи, у меня таких сложных пациентов за всю мою практику не было". Она заставляла мое сознание страдать и теряться в недоумении. Была ли растеряна она? Вдруг она тоже не понимала, какой линии ей придерживаться?
Слезы стремительно скатывались из моих глаз, оставляя влажные дорожки на щеках, еще по-детски припухлых, после разговора, когда она пыталась объяснить мне очевидное, простое и понятное – но от того не менее ужасное и жестокое: то, что она всего лишь врач.
- Дорогая, ты понимаешь?
- А вы? Вы понимаете? – я шумно сглатываю. - Знаете, как бывает, когда вдруг на улице проникнешься жалостью к бездомной кошке, захочешь ее приласкать, угостить чем-нибудь... а бродяжка не понимает, что это минутный порыв, импульс – и сейчас добрый человек пойдет дальше и никогда не вспомнит о ней. Она начинает ласкаться, идет за ним следом – не осознавая, что это не любовь, а жалость, минутная симпатия к обездоленному существу - и только... Так как вам кажется, нужно ли ласкать бездомных, если не можешь предложить им дом?
Ина пристально смотрит, будто все еще пытается в моем строгом печальном лице и сжатых губах найти понимание, которого она добивается, и одновременно ответ на мой вопрос.
- Мы преодолели твою болезнь… - она делает паузу и качает головой. – Но с этим ты должна справиться самостоятельно.
Первое время я убеждала себя, что все будет нормально. А потом поняла, что нет. Как следствие – снова - неконтролируемая злость, до черноты в глазах. Ведь то, что я чувствую, вроде бы неправильно, а главное - не нужно… На агрессию и она ответила раздражением - отключив тонкого психолога и, по-видимому, так ничего и не поняв. Она позволила себе провокации - и это причинило мне немалую боль. Но позже мы снова поговорили - и я успокоилась. Мы все выяснили - и потом я буквально в каждом сообщении пыталась дать понять, как мне жаль, что все так усложнилось, как жаль, что все перестало быть легко, просто и приятно, как раньше. Мне казалось, каждое сообщение, написанное мной, несло в себе просьбу о прощении, примирении, слова любви – любви нормальной, искренней. Любви одного человека к другому.
Но непроизошедшая в назначенное время встреча снова выбила меня из колеи. Вместо того, чтобы наслаждаться выходным, я лежала - ватная, апатичная, парализованная от той боли, которую испытала. Я словно видела опять, как теряю общение с матерью лучшего друга детства - они уезжают, я остаюсь; словно опять теряю женщину, с которой познакомилась в Москве, когда мне было 13 лет, которая дарила мне свет и покой, обещала стать крестной мамой и была нужнее мамы родной, но связь с которой я потеряла спустя полгода общения. Как-то всегда так выходит, что мои чувства в десятки раз сильнее, чем чувства человека, которого я люблю... Я словно опять расставалась с дорогими моему сердцу мужчинами, женщинами, теряла близких друзей и подруг. Я чувствовала себя, как тысяча брошенных женщин и как тысяча оставленных родителями детей одновременно...
Я пришла в себя далеко не сразу.
Выкорчевывать кого-то из своего нутра - всегда занятие трудное, тяжелое. Боль - как от интоксикации организма, помноженная на десять.
Трудно - поэтому после чувствуешь себя вялой и опустошенной, словно неделю провела в постели, мучаясь от тяжелой болезни.
Но все проходит. И нет больше ни злости, ни обиды к ней. Только огромное желание сказать «спасибо» за то, что она есть, что может выворачивать наизнанку и тело, и душу, может ломать и собирать тебя заново, вызывать такие эмоции - прекрасная и безжалостная Ина. Я стала любить ее меньше, но не перестала любить совсем.
***************
- Я была такой же, как ты, много лет назад – капризной, нервной, порой одинокой, хотела всем нравиться… А теперь ты будь, как я – спокойной, сильной и уверенной в себе. Ты можешь, ты должна быть счастливой. Ина сидит напротив – царственная осанка, нога на ногу. Я не слышу ее слов, внутри меня звучит смех: до чего она чудесна! Иногда можно смеяться не только потому что смешно, а еще и потому что тебе красиво, хорошо, радостно…
В какой-то момент она просто пожимает плечами и позволяет себя любить. Меня обескураживает, что на признание Ина реагирует как на буханку хлеба в магазине, однако понимание моей природы все компенсирует. «Ты же художница, словами картины пишешь. Я понимаю, что тебе нужно вдохновение, Муза. Я тебя не осуждаю. Поверь, Соня, я хорошо к тебе отношусь». Кроме всепонимающего человека в ней, как и в каждом из нас, жил садист. И она испытывала животное удовольствие от моей зависимости. Так и вижу, как Ина, уже давно разведенная, едет в машине с подругой - пасторшей или физиком-ядерщицей - и говорит: "Представляешь, в меня влюбилась маленькая девочка, – ее пальцы насмешливо барабанят по рулю автомобиля, брови самодовольно вздернуты. - Вот смех. И глупость. Маленькая 22-летняя девочка". - Соня, не пытайся меня понять. Пойми себя. Кто ты? Мы пьем кофе, я прочерчиваю круги чайной ложкой в коричневом напитке с легкой, едва заметной пенкой. Я не смотрю на нее – иначе точно не смогу произнести ни звука. Мой голос звучит механически: - Меня зовут София, мне 22 года. Я – дочь инфантильной истерички и неприспособленного к жизни, хотя и умного инженера. Внучка деспотичной, жестокой журналистки и бывшего лыжника, живущего запечным тараканом уже не один десяток лет. У меня обнаружили рак – а потом я нашла вас… Да, я так долго страдала – а потом нашла вас… Мне кажется теперь, что я ни к кому и никогда так не относилась. Любить вас – невероятное наслаждение и ужасная пытка. Да… Я должна быть благодарна своей болезни – если бы не она, я бы никогда вас не встретила. Знакомство с вами оправдывает всю боль, все тяготы и лишения, что мне пришлось пережить.
Ина слушает с непроницаемым лицом. Что она чувствует?
- Если бы меня окружали люди в точности, как вы – или хотя бы немного похожие на вас, - я была бы самым счастливым человеком на свете… Так долго истязала себя за свои чувства к вам, а сейчас - приняла их, изменив разрушающую меня силу в созидание. Снова писать начала, знаете? Вы вернули мне мою жизнь – и буквально, и образно, - я все же отрываю взгляд от кофе на долю секунды и вижу, как она замирает, не успев дотронуться четко очерченными губами до ободка чашки. - Вы позволили мне разродить все смыслы и буквы, что живут у меня внутри. Утопать в счастье, сливаться с миром, чувствовать гармонию – это оправдывает последующую боль. Если бы не эта боль, не было бы никаких текстов.
Черт бы вас побрал и… Господь вас храни. С вами никогда не бывает ровно. Либо очень хорошо, либо очень плохо. Третьего не дано. - Я вздыхаю. - То, что я чувствую к вам, меня поднимает. Это как надеть пуанты и встать на цыпочки. Потому что вы принадлежите той реальности, которая мне гораздо ближе, чем своя. Ина делает глоток:
- Да… да уж… ты хорошая девочка. Была, есть и будешь. Но ты очень сложная.
Ей достаточно было сказать ничего не значащую для остальных фразу, но я знала, кончиками пальцев чувствовала: Ина говорила далеко не все, о чем думала. Ей не нужно было пустое самоутверждение. Она часто повторяла: «Милая, чтобы напиться, не обязательно идти к океану».
Ветер уверенным росчерком пера заслоняет солнце, и я обнимаю себя за плечи. А кирпич все еще хранит тепло – или отнимает его у меня.
Знает ли она, какая у нее огромная власть над людьми, как может она поднимать на сотни метров от земли и убивать, ударяя оземь, заставляя биться в агонии? Знает ли она, какая огромная у нее власть надо мной? Зачем спрашивать, если знаешь ответ? - Посмотри уже на себя, - Ина неодобрительно поджимает губы.
Я заправляю за ухо прядь, выбившуюся из копны каштановых волос.
- Я бы хотела видеть в себе то, что видите вы, - чтобы никогда больше в себе не сомневаться… Стараюсь. Правда, стараюсь.
- Иначе ты, дорогая, никогда не будешь счастлива. А пора взрослеть. Хватит уже без памяти влюбляться в первого встречного. – Заметив мое желание возразить, она предостерегающе поднимает ладонь: - Хватит. Найди баланс. Не избегай людей, как я, когда гуляю с Фунтиком, – ты знаешь, если я сейчас вижу знакомых, я сворачиваю в другую сторону, - но и не привязывайся ни к кому канатными веревками. Найди баланс. Научись жить.
Я озадаченно смотрю на нее:
- Разве надо учиться жить?
- Хорошо, давай не о жизни – но о жизни в миниатюре. – Ее сознание легко и непринужденно делает движение в сторону; Ина снисходительно и даже нежно относится к моей неопытности и всегда дает время подумать Поймав мой вопросительный взгляд, она расшифровывает смысл сказанных слов: - О книгах, дорогая. Давай поговорим о книгах.
Ина не мыслила своей жизни без чтения. В ее голове упорядоченно находились сотни имен и сотни произведений - вся русская классическая, современная и зарубежная литература, все священные писания мира. Все знания Вселенной принадлежали ей – но она мало кому это показывала, не желая выглядеть самодовольной – и оттого дешевой. Пошлости Ина не выносила - хотя могла в нее поиграть. И мне, хватающей книги с упоением, всегда казалось, что я все равно читаю меньше, чем она.
- Иногда совсем не хочется делиться своими эмоциями. Это бывает редко, но бывает. В таких случаях я чаще всего пишу в дневник или просто наслаждаюсь оттого, что нечто заполняет меня целиком и полностью. А книжку писать страшно – ведь совсем вся на обозрение буду, без шелухи… Люди – они же все видят. Я вот на себя смотреть не могу, а они смотрят – и видят.
- Ты сейчас что-нибудь читаешь? Можешь мне посоветовать?
- Нет. Чем больше читаешь – тем грустнее. Когда-нибудь я совсем брошу это дело.
Ина понимающе улыбается.
- Но вы же знаете: я бы с удовольствием написала книгу о вас. А для этого мне нужно впитать в себя, забрать всю вашу жизнь без остатка.
Прекрасная, удивительная особа напротив меня улыбается, причмокивает, собирает губы трубочкой и вглядывается в ложку, поднятую до уровня глаз.
- Какая ты плотоядная, Сонечка.
- Слова могут быть эротичными. Иногда лучше разговаривать, чем заниматься сексом, - говорю я скорее себе, чем ей.
- Иногда в молчании, милая, больше сказанного, чем в словах. Может, нам с тобой вообще не разговаривать? – она многозначительно улыбается. – Помнишь, когда-то мы говорили, и ты опередила мой вопрос, дав необходимый мне ответ?
Конечно, помню. Я помню все, что связано с вами.
Сейчас я не могу посмотреть на нее, увидеть глаза, искрящиеся брызгами неземного ума, насмешливые губы, ироничный разлет бровей. Но и переписок мне с ней мало. Мне нужно ее слышать. Когда я читаю ее сообщения, я выключаю свой ментальный голос – и представляю, как она интонирует, улыбается своим голосом, смеется самым забавным смехом на свете.
Она пишет быстро, торопливо, на одном дыхании - мысли всегда рвутся из-под ее пальцев, опережают ее движения. Поэтому она так часто ставит две точки вместо многоточия - на третью у нее почти никогда не хватает времени.
Помню, как до смешного меня возмутило сообщение Ины о том, что ей не дарят книги - ведь, по моему мнению, ей вообще должны дарить книжные магазины.
Официант подходит к нашему столику, чтобы узнать, не нужно ли чего-нибудь еще.
Ина с мягкой улыбкой качает головой и обращается ко мне:
- Ты вообще очень внимательна к словам, и ты внимательно слушаешь. Мне кажется, даже думаешь так же, как я, - картинками, моментально представляя то, что говорит собеседник. Так?
- У людей, которые много читают, образное мышление.
- Нет, дорогая, люди читают, потому что у них образное мышление, - Ина расплывается в обворожительной улыбке, довольная тем, как ловко перевернула мою мысль.
…«Давай, зайка», - говорит она, прощаясь. От любого мужчины это прозвучало бы вульгарно и одномерно, но произнесенная ее красивым вкрадчивым голосом фраза вдруг обретает смысл, касается груди и растекается внутри расплавленным золотом.
Ина хмыкает:
- То, что я тебя зайкой называла, - это харизматическая провокация.
- Понимаю, но, прошу, больше так не делайте, - я не знаю, как скрыть смущение, и начинаю блуждать взглядом по кафе, довольно тихому для центра города.
Она начинает смеяться, и я, возвращаясь к ее лицу, подхватываю это настроение, повторяя с усмешкой:
- Прошу, никаких провокаций больше.
Она заливается смехом, понимая, какой огромной силой надо мной обладает, эта дарящая счастье в спокойные минуты и срубающая головы по первой прихоти королева.
А однажды Ина, впечатленная моим сообщением, позвонила и поделилась эмоциями. Тогда, когда я этого совсем не ждала. А когда ждала – она никак не реагировала. Феноменальная женщина…
Я смогу без кого угодно, только не без нее. Ее отсутствия в своей жизни я не переживу. Ее смерти я не переживу. Кто угодно, только не она.
Как Ина когда-то сказала, мы не можем любить просто хороших, просто умных - люди вообще "просто" любить не могут. Нужно за что-то зацепиться. Единственным таким человеком до недавнего времени, за которого я зацепилась, был Артур. Он проник мне под кожу - и я начала его чувствовать на клеточном уровне. Он не раз говорил, что я непостижимым образом связываю наши ауры - он начал видеть меня во сне, знал, когда я
выйду на связь. В точности, как я. Когда он думал обо мне - кожа начинала маячковать, заставляя с нежностью дотрагиваться до нее и улыбаться в ожидании: если думает - скоро появится.
Сегодня, когда кожа замаячковала - будто перышком дотрагиваются, - я впервые за долгие годы знала, что вспоминает не он. Я хотела, чтобы это был не он, я знала, что это был не он - потому что я прониклась Иной. Примечательно то, что я думала о ней почти весь день - на мысли меня вдохновляла особенная книга, - и писала короткие, но яркие заметки о ней же, из которых в будущем может вырасти нечто большее.
Каким же потрясением для меня было увидеть сообщение: "Я заволновалась, что молчим?" Рассмеялась, а на глаза слезы навернулись - я чувствовала, что она думает обо мне, ровно за 5 минут до отправки этого сообщения.
Снова и снова я убеждалась, что Ина – женщина исключительной глубины и высоты. Однажды: сидит на скамеечке, общается со мной по телефону и говорит, что в любой особый момент я могу приехать к ней – посмотреть фотографии ее отца-инженера, пить чай и долго-долго разговаривать, оставшись у нее с ночевкой.
А в это же время она разбиралась с «наследством» трусливого мужа-бизнесмена – к ней в дом заявились мужчины чеченской национальности… Какая женщина! Даже чеченцы к ней уважением прониклись: «Ты – настоящий мужчина!» - вот что они сказали ей на прощание. И тут же она меня на чай звала!..
Любовь не знает ни возраста, ни пола. Я хочу найти людей не хуже, чем она. Я хочу полюбить кого-то еще, но сейчас - люблю только Ину. Люблю так, что даже не смею прикоснуться к ней – для меня это все равно что осквернить святыню.
- Просыпаюсь под утро, как и думала... впервые потянулась с утра к телефону: ровно 5 часов. Видела во сне, что спасаю бездомную кошку и одновременно переписываюсь со Сталиным.
Она реагирует моментально, через сотую долю секунды:
- Спи давай, может чего ещё увидишь.
Улыбаюсь:
- Ага. Как Наполеон падает с лошади.
Ина была синусоидой. И с ней я тоже перестала быть прямой линией - закручивалась в спирали, открывала в себе новые цвета, запахи, возможности, новую оптику жизни. Я могла обидеться из-за ерунды, топнуть ногой – и не появиться в ее квартире, хотя обещала. «Думала, ставить чайник или нет… Не ожидала, что ты не приедешь», - растерянно говорила тогда Ина, приглаживая мое ершистое настроение и заставляя сердце вздрагивать от чувства вины
Если я целый день не давала о себе знать, она могла написать сама. О, тогда я ликовала, но старалась не выдать своей радости. Напротив – хотела показаться равнодушной:
- Отдохните от меня денечек. Решила устроить вам выходной…
Она – переживала! Она – в юности ездившая за границу с мужчиной, который и пальцем до нее не смел дотронуться: ему было за счастье только находиться с ней рядом. Она – со скукой смотревшая на француза-чистоплюя, и, когда он в очередной раз оставлял ее за столиком кафе и отправлялся принимать душ, крутила интрижку с постояльцем гостиницы. Она – дарившая себя в 90-х годах криминальному субъекту из природной авантюрности. Она – собиравшая дома компанию молодых людей, обожавших ее (Ина это знала), в то время как сама она снисходительно принимала их влюбленность и с удовлетворенным королевским тщеславием попивала шампанское. Она – к ногам которой мужчины, женщины…люди!... готовы были бросить все богатства мира, лишь бы та была рядом, лишь бы она просто говорила с ними…просто говорила… Она – волновалась из-за меня, за целый день не написавшей ей ни слова. Как же Ина была раздражена тогда, поняв, что передала корону мне!
- Не обольщайся, это ровным счетом ничего не значит. Но… какой же ты поросенок! "Отдохните от меня хоть денечек»... в своем репертуаре, ничего не скажешь.
Позже, когда я, сонная и уставшая, не могла ни слова вымолвить в ответ на ее вопросы, она язвила:
- Ах, ну да, ты же у нас не высыпаешься, - с улыбкой в голосе, чуть насмешливо - оттого, что Ина все еще была обижена и недовольна мной.
Она сдалась – сильная, умная, прекрасная женщина признала свое поражение. Ина признала свои чувства – в момент, когда я это поняла, я стала обладательницей золотого руна, молодильных яблок, живой воды, жар-птицы и священного Грааля одновременно.
Практически интимная близость произошла после очередной ссоры – с Иной невозможно было жить спокойно. Она впервые сравнила меня со своим бывшим мужем: у него, дорогая, было так же, у него было то же… Она говорила не «ты и я», а «мы и нам с тобой». Она с удовольствием повторила слова своей домработницы о том, что я очень симпатичная – я искала в тот день Ину, а наткнулась только на ее прислугу. Ина была довольна, даже горда, что кто-то из ее окружения оценил мою красоту.
Все было решено тогда, именно тогда. Так мне казалось.
- Читаю «Жареные зеленые помидоры…». Знакома с этой книгой? Мне нравится.
- О да… Мне тоже. Вы – моя Руфь, моя Нинни.
Я выдыхаю.
Все закончилось, когда я встретила своего будущего мужа - тогда я взяла для Ины самый пышный букет роз, какой только смогла найти, и была на пороге ее квартиры ровно в 10 утра. Ина все поняла по моим глазам, да и, конечно, она знала: когда-нибудь это случится. Она молча приняла букет, опустила его в напольную вазу, стоявшую рядом, и протянула ко мне руки. Я с осторожностью вошла в ее объятия. Впервые мы дотронулись друг до друга – я чувствовала каждый сантиметр гордого, величественного тела Ины, даже сквозь свое шифоновое платье и ее халат из шелка.
- Вот видишь, дорогая, все прошло, - говорила она шепотом в мои взъерошенные волосы. Я рыдала на ее плече – она пахла мускусом, теплом и домашним уютом. Ина гладила мои плечи и спину, баюкала, как ребенка. Это не я оставляла ее – это Ина меня отпускала, позволяя идти дальше.
Она - дочь блестящего инженера и врача, внучка медсестры и репрессированного деда, четырежды сбегавшего на свободу. В разводе: муж-бизнесмен сбежал от огромных долгов и своей семьи несколько лет назад. Мать: есть дочка - моя ровесница. Она врач, и лечение людей считает делом всей своей жизни. Она и меня вылечила – в момент, когда я осознала, что в Ине любила не саму Ину, а мою спасенную жизнь, жажду жизни и желание боготворить свою спасительницу.
Я делаю вдох.
Ее звали Инесса Германовна, ей было 52 года.